кстати, есть у меня не вполне сформировавшаяся теория, скорей гипотеза, что всякой хуйней типа борьбы с пластиком, сортировкой отходов и прочей Очень Важной Хуйней пытаются занять население в тех странах, гражданам которых не осталось другой рутины, чтоб им не скучать. типа чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. ибо нельзя же всерьез считать, что примерно 10% населения сильно повлияют на глобальные и космические процессы, если станут лучше прибираться в их личном садике. даже если они поголовно займутся сортировкой мусора. кстати, вот швеция, которая (по справедливости) гордится стопроцентной утилизацией собственного мусора, куда она его девает? не может же быть, чтоб они придумали способ как-то обойти закон сохранения вещества? а если придумали, то нахуя же им столько рабочей силы из недоразвитых стран ежегодно? а если не придумали, то они все равно производят мусор, просто как бы это эээээ....другого уровня. короче, мы все умрем, солнце погаснет, планета распадется на атомы и настанет всеобщая гармония.
13Upvotes
thumb_upthumb_downchat_bubble

More from boruch

глазик.

181 views ·
люблю эту свою рассказку и вообще цикл "поселок". я когда-то почти договорился о его издании с издательским домом мещерякова, картинку на обложку выпросил у вовы камаева, ахуенская картинка с заборами, налезающими друг на друга. а потом мы с ним (с мещеряковым, не с вовой, слава богу) разругались по поводу крымнаша и все это дело пошло по пизде. а написан рассказ по идее, предложенной сашей цацаниди, астрономом и первым, между прочим, бас-гитаристом "аквариума". Карасики Мишки Селиванова отец, Семен Михайлович, по-поселковому Селява-Старший любил компанию и выпить, но здоровья был не богатырского, к сорока годам два инфаркта. Уж говорили ему, говорили, погибнешь Семен, от проклятой, да никого он не слушал, мужики на поселке самостоятельные, особенно когда дело до выпивки. Кто-то из досужих до чужих делов посоветовал ему заняться рыбалкой, вроде дело сильно занятное, а коль и выпьешь когда, так по делу и для сугрева, а не ради пьянки. А может и не самому Семену посоветовали, а его жене Людмиле, посоветовали в общем жалея ее, мужик-то он был хороший и умный, выучился вон на инженера, вышел в начальники, но попивал, говоря по-поселковому, а на человеческом языке - пил по-черному все, вплоть до денатурата, который все знают - яд страшной силы с черепом и костями на этикетке. Себя не пропивал, но и мимо рта не проносил. Семен, от природы азартный, неожиданно увлекся делом, к которому не обращался с далекого военного детства, когда вместе с пацанами удили со Старого моста чехонь перед завершением половодья скатывавшуюся в Дон. Налавливали ее полные кошелки и корзины, матери солили чехонь крупной серой солью, или вялили на ветру, что сильно спасало от голодухи. Ох и хороша была чехонь с черным хлебом и вареной картошкой, когда случалось есть ее с хлебом и была картошка, а не было хлеба - и так была хороша чехонь, набить живот и запить ледяной водичкой из ведра в сенях. Ловили рыбу на Поселке круглый год, ловили и золотых огромных сазанов с чешуинами в царский пятак, ловили и полосатых окуней, таких что одного пожарил и вся семья сыта, и лещей ловили, и зеленую щуку-травянку, и жереха-царь-рыбу, и черных пятнистых сомов, хорошие добытчики были местными героями, навроде летчиков с Завода, но Семке Селиванову особенно запомнился весенний ход чехони, живые сабельки в кошелке из мешковины, переложенные для сохранности молодой крапивой. Семен взялся за дело по-поселковому основательно, сначала купил несколько книжек по разным видам рыбалки и внимательно их изучил, делая пометки, потом стал выходить посидеть "на бревнах" с поселковыми мужиками, обсуждая прочитанное и внимательно слушая, что думают они о писанном про рыбалку в книжках. Мнение мужиков о книжной рыбалке было, надо сказать, невысоким, авторы основывались больше на рыболовном опыте и традициях более северной и более многоводной части страны и мало подходили для нашей южнороссийской, лесостепной рыболовной реальности. Но золотые крупицы полезных сведений мало-помалу в голове Семена оседали, укладывались и устаканивались. Затем Семен перешел к закупке снаряжения. Удилища, катушки, лески, поводки, блесны, грузила, поплавки, крючки и прочее яркое и блестящее заполнили кладовку в сенях и полки в сарае, Людмила уж засомневалась в пользе рыбалки для сохранности семейного кошелька, ибо деньги шли на это дело сравнимые с тратами на водку, если не превосходящие, но во-первых Семен стал и правда пить меньше, не вздыхал тяжко ночами, растирая во сне левую сторону груди и повергая ее прерывистым своим дыханием в смертный ужас вероятного вдовства с малыми детьми, а во-вторых, ранее чаще отсылавший детей к мамке или поиграть вместо поговорить с отпрысками, Семен стал с ними с удовольствием и помногу возиться, рассказывать им что зачем в рыбацком деле, учить рыбацким приемам, а иногда водить с собой на речку или прихватывать на Дальние Пруды, когда собиралась подходящая компания на грузовике или газике. А еще он стал приносить рыбу. Иногда помногу, все это надо было чистить и обрабатывать, к готовке, как к делу бабскому, Семен как и все поселковые мужики не касался. Да-а, о рыбе-то Людмила и не подумала, наседая в свою пору на мужа с переменой способа досуга. Но, правды ради, скажем, что за исключением этого аспекта событий семейное счастье Людмилы было полным. Поздней осенью, поехали Семен с сыновьями на речку Биндюг в ста с лишним километрах от города, ловить позднюю щуку и налимов в тамошних закоряженных ямах. В газик семенова приятеля поместились Семен с Мишкой и Лешкой, старшим мишкиным братом, приятелева жена с малой дочерью Светкой, однорукий дед Леня по кличке Самалет и всякий нужный для рыбалки и жизни на воле скарб. Поехали на три дня, дело было в точности к октябрьским праздникам, прихватили еще и по отгулу. Уехали затемно. В первый день набили садок небольшими щучками-сеголетками, по полкила-кило весом, взяли несколько хороших налимов и сома, небольшого, сома пустили на общую уху. Пацаны и Светка в пойменных озерцах надергали уймищу мелких золотых карасиков, которых сложили в ведерко и оставили на живца. Дед-Самалет, порывшись, выудил из мешка собранного бабкой Самалетихой, бутылку ядреного свекольного самогона, все взрослые выпили, согрелись и развеселились, разговоры пошли оживленней, вспоминали о войне, дед рассказывал геройские истории, дед слыл на бесшабашном и оторванном Поселке трусоватым, как и где навоевал полный ряд медалей на груди было для поселкового народа загадкою, потому что правды однорукий не рассказывал, хотя баек знал великое множество. Все много смеялись и в какой-то момент решено было добавить, взяв бутылку "казенной" из предсмотрительно уложенной в ледяную воду поодаль от стоянки сетки-авоськи, привязанной к надежному колу. Семен сидел с краю, близко к тропинке, взял из костра горящую ветку и двинулся за добавкой. Река, черная меж светлых от вечернего инея берегов с безлистными кленами и ивами казалась покойной, даже недвижной. Разговоры у костра стали почти неслышны и легко заглушались то всплесками воды от игры здоровенной рыбины в прибрежных заломах, то шелестом сухих белых камышей, конец октября в наших местах не больно ласков, а на том берегу, в дубняке, время от времени слышен был треск веток под копытами пришедших подкормиться желудями и сочными еще корнями прибрежной растительности кабанов. Эх жизнь, подумал Семен, втянул ноздрями сладко-горький воздух поздней осени, зябко передернул плечами и потянул за веревку, соединяющую вбитый на небольшом обрыве кол и сетку с бутылками. Выкурив уже по третьей папиросе, мужики сначал звали Семена от костра, а потом пошли поглядеть, куда это он пропал. Семен стоял в воде, погрузившись в нее с головой в полупоклоне человека, нагнувшимся за чем-то оброненным. Мертвый и твердый как мореная коряга. Видимо, ожегшись о ледяное стекло, выронил бутылку, сгоряча спрыгнул с обрывчика поднять, пока не унесло течением, да оказалось там глубже чем он рассчитывал и черная предноябрьская вода остановила его сердце. Примерно так и изложил потом в протоколе следователь, разбирая по долгу службы смерть в результате несчастного случая. Всю дорогу обратно в Город о мишкины ноги в резиновых сапогах время от времени мягко тыкался мертвый отец, покрытый собственной мокрой телогрейкой, а Мишка от страха пребывания вблизи бездвижного тела судорожно сжимал дужку синенького эмалированного ведерка с карасиками, не пригодившимися на живца. Машина остановилась у калитки, увидев свет фар Людмила вышла на крыльцо с окаменевшим лицом, в домашних опорках и цветастом, отстиранном до блеклой бурости халате. И закричала, когда Мишка, поднял ведерко перед собой белой от напряжения рукой и тихо сказал: вот, мам. Через три дня, как положено, похоронили Семена, народу на похоронах была тьма-тьмущая, на Поселке его любили и с Завода пришли люди, а в завкоме дали грузовик и выписали сколько-то денег на поминки. Людмила сначала кричала сильно, а потом по дороге с кладбища затихла, дети ж у нее и дом надо в порядке держать. И ведь погиб же мужик и правда от водки, не от рыбалки ж, вот какая нескладуха по жизни. Впрочем, на Поселке от водки еще и не такое случается. 9.01.2013

More from boruch

глазик.

181 views ·
люблю эту свою рассказку и вообще цикл "поселок". я когда-то почти договорился о его издании с издательским домом мещерякова, картинку на обложку выпросил у вовы камаева, ахуенская картинка с заборами, налезающими друг на друга. а потом мы с ним (с мещеряковым, не с вовой, слава богу) разругались по поводу крымнаша и все это дело пошло по пизде. а написан рассказ по идее, предложенной сашей цацаниди, астрономом и первым, между прочим, бас-гитаристом "аквариума". Карасики Мишки Селиванова отец, Семен Михайлович, по-поселковому Селява-Старший любил компанию и выпить, но здоровья был не богатырского, к сорока годам два инфаркта. Уж говорили ему, говорили, погибнешь Семен, от проклятой, да никого он не слушал, мужики на поселке самостоятельные, особенно когда дело до выпивки. Кто-то из досужих до чужих делов посоветовал ему заняться рыбалкой, вроде дело сильно занятное, а коль и выпьешь когда, так по делу и для сугрева, а не ради пьянки. А может и не самому Семену посоветовали, а его жене Людмиле, посоветовали в общем жалея ее, мужик-то он был хороший и умный, выучился вон на инженера, вышел в начальники, но попивал, говоря по-поселковому, а на человеческом языке - пил по-черному все, вплоть до денатурата, который все знают - яд страшной силы с черепом и костями на этикетке. Себя не пропивал, но и мимо рта не проносил. Семен, от природы азартный, неожиданно увлекся делом, к которому не обращался с далекого военного детства, когда вместе с пацанами удили со Старого моста чехонь перед завершением половодья скатывавшуюся в Дон. Налавливали ее полные кошелки и корзины, матери солили чехонь крупной серой солью, или вялили на ветру, что сильно спасало от голодухи. Ох и хороша была чехонь с черным хлебом и вареной картошкой, когда случалось есть ее с хлебом и была картошка, а не было хлеба - и так была хороша чехонь, набить живот и запить ледяной водичкой из ведра в сенях. Ловили рыбу на Поселке круглый год, ловили и золотых огромных сазанов с чешуинами в царский пятак, ловили и полосатых окуней, таких что одного пожарил и вся семья сыта, и лещей ловили, и зеленую щуку-травянку, и жереха-царь-рыбу, и черных пятнистых сомов, хорошие добытчики были местными героями, навроде летчиков с Завода, но Семке Селиванову особенно запомнился весенний ход чехони, живые сабельки в кошелке из мешковины, переложенные для сохранности молодой крапивой. Семен взялся за дело по-поселковому основательно, сначала купил несколько книжек по разным видам рыбалки и внимательно их изучил, делая пометки, потом стал выходить посидеть "на бревнах" с поселковыми мужиками, обсуждая прочитанное и внимательно слушая, что думают они о писанном про рыбалку в книжках. Мнение мужиков о книжной рыбалке было, надо сказать, невысоким, авторы основывались больше на рыболовном опыте и традициях более северной и более многоводной части страны и мало подходили для нашей южнороссийской, лесостепной рыболовной реальности. Но золотые крупицы полезных сведений мало-помалу в голове Семена оседали, укладывались и устаканивались. Затем Семен перешел к закупке снаряжения. Удилища, катушки, лески, поводки, блесны, грузила, поплавки, крючки и прочее яркое и блестящее заполнили кладовку в сенях и полки в сарае, Людмила уж засомневалась в пользе рыбалки для сохранности семейного кошелька, ибо деньги шли на это дело сравнимые с тратами на водку, если не превосходящие, но во-первых Семен стал и правда пить меньше, не вздыхал тяжко ночами, растирая во сне левую сторону груди и повергая ее прерывистым своим дыханием в смертный ужас вероятного вдовства с малыми детьми, а во-вторых, ранее чаще отсылавший детей к мамке или поиграть вместо поговорить с отпрысками, Семен стал с ними с удовольствием и помногу возиться, рассказывать им что зачем в рыбацком деле, учить рыбацким приемам, а иногда водить с собой на речку или прихватывать на Дальние Пруды, когда собиралась подходящая компания на грузовике или газике. А еще он стал приносить рыбу. Иногда помногу, все это надо было чистить и обрабатывать, к готовке, как к делу бабскому, Семен как и все поселковые мужики не касался. Да-а, о рыбе-то Людмила и не подумала, наседая в свою пору на мужа с переменой способа досуга. Но, правды ради, скажем, что за исключением этого аспекта событий семейное счастье Людмилы было полным. Поздней осенью, поехали Семен с сыновьями на речку Биндюг в ста с лишним километрах от города, ловить позднюю щуку и налимов в тамошних закоряженных ямах. В газик семенова приятеля поместились Семен с Мишкой и Лешкой, старшим мишкиным братом, приятелева жена с малой дочерью Светкой, однорукий дед Леня по кличке Самалет и всякий нужный для рыбалки и жизни на воле скарб. Поехали на три дня, дело было в точности к октябрьским праздникам, прихватили еще и по отгулу. Уехали затемно. В первый день набили садок небольшими щучками-сеголетками, по полкила-кило весом, взяли несколько хороших налимов и сома, небольшого, сома пустили на общую уху. Пацаны и Светка в пойменных озерцах надергали уймищу мелких золотых карасиков, которых сложили в ведерко и оставили на живца. Дед-Самалет, порывшись, выудил из мешка собранного бабкой Самалетихой, бутылку ядреного свекольного самогона, все взрослые выпили, согрелись и развеселились, разговоры пошли оживленней, вспоминали о войне, дед рассказывал геройские истории, дед слыл на бесшабашном и оторванном Поселке трусоватым, как и где навоевал полный ряд медалей на груди было для поселкового народа загадкою, потому что правды однорукий не рассказывал, хотя баек знал великое множество. Все много смеялись и в какой-то момент решено было добавить, взяв бутылку "казенной" из предсмотрительно уложенной в ледяную воду поодаль от стоянки сетки-авоськи, привязанной к надежному колу. Семен сидел с краю, близко к тропинке, взял из костра горящую ветку и двинулся за добавкой. Река, черная меж светлых от вечернего инея берегов с безлистными кленами и ивами казалась покойной, даже недвижной. Разговоры у костра стали почти неслышны и легко заглушались то всплесками воды от игры здоровенной рыбины в прибрежных заломах, то шелестом сухих белых камышей, конец октября в наших местах не больно ласков, а на том берегу, в дубняке, время от времени слышен был треск веток под копытами пришедших подкормиться желудями и сочными еще корнями прибрежной растительности кабанов. Эх жизнь, подумал Семен, втянул ноздрями сладко-горький воздух поздней осени, зябко передернул плечами и потянул за веревку, соединяющую вбитый на небольшом обрыве кол и сетку с бутылками. Выкурив уже по третьей папиросе, мужики сначал звали Семена от костра, а потом пошли поглядеть, куда это он пропал. Семен стоял в воде, погрузившись в нее с головой в полупоклоне человека, нагнувшимся за чем-то оброненным. Мертвый и твердый как мореная коряга. Видимо, ожегшись о ледяное стекло, выронил бутылку, сгоряча спрыгнул с обрывчика поднять, пока не унесло течением, да оказалось там глубже чем он рассчитывал и черная предноябрьская вода остановила его сердце. Примерно так и изложил потом в протоколе следователь, разбирая по долгу службы смерть в результате несчастного случая. Всю дорогу обратно в Город о мишкины ноги в резиновых сапогах время от времени мягко тыкался мертвый отец, покрытый собственной мокрой телогрейкой, а Мишка от страха пребывания вблизи бездвижного тела судорожно сжимал дужку синенького эмалированного ведерка с карасиками, не пригодившимися на живца. Машина остановилась у калитки, увидев свет фар Людмила вышла на крыльцо с окаменевшим лицом, в домашних опорках и цветастом, отстиранном до блеклой бурости халате. И закричала, когда Мишка, поднял ведерко перед собой белой от напряжения рукой и тихо сказал: вот, мам. Через три дня, как положено, похоронили Семена, народу на похоронах была тьма-тьмущая, на Поселке его любили и с Завода пришли люди, а в завкоме дали грузовик и выписали сколько-то денег на поминки. Людмила сначала кричала сильно, а потом по дороге с кладбища затихла, дети ж у нее и дом надо в порядке держать. И ведь погиб же мужик и правда от водки, не от рыбалки ж, вот какая нескладуха по жизни. Впрочем, на Поселке от водки еще и не такое случается. 9.01.2013