General Protection Fault Выношу из привата задумку сценария для фильма. По атмосфере нечто среднее между «Губай, Ленин», «Полетом над гнездом кукушки» и «Матрицей». Главный герой — чехословацкий мальчик лет 14–15 времен самого глухого застоя (по-чешски «нормализация»). Он знает, что почти никого не выпускают на Запад, даже представителей верхушки. Но, похоже, что для него отрылась редкая возможность: он должен участвовать в международной олимпиаде то ли по математике, то ли по программированию, которая пройдет в Западной Германии. Специальный поезд поедет из Варшавы через Венгрию и Чехословакию, чтобы собрать участников из этих стран. Незадолго до поездки мальчика приглашают в Центральный комитет Коммунистической партии Чехословакии по инициативе одного из членов. В кабинете мальчик понимает, что это вроде бы это не генеральный секретарь Густав Гусак, а кто-то чуть пониже рангом, но тоже в первых рядах партийных деятелей. Мальчику очень стыдно, он не может вспомнить имени одного из руководителей государства и боится, что из-за недостаточной политической подготовленности поездка на олимпиаду может не состояться. Но тут хозяин кабинета сам заводит разговор. Он начинает с того, что как член ЦК знает о том, что социализм несостоятелен и преступен, но ему не разрешают об этом никому говорить. Он хотел бы сам сбежать и рассказать на Западе обо всем, что знает, но его больше никуда не пускают, а госбезопасность следит за ним. Потом обращается к мальчику с просьбой взять с собой и вывезти разоболачительную статью. Мальчик отвечает, что пограничники обыскивают всех, кто пересекает границу, проверяют все вещи и если найдут такие материалы, то он уже не попадет на олимпиаду и даже может быть арестован. Член ЦК спрашивает, не боится ли мальчик за родителей, на что тот отвечает, что за них не боится, только за себя. После этого высокопоставленный собеседник рассказывает о своем плане. Он подает мальчику красивую иллюстрированную книгу на немецком языке об успехах Советского союза, в которой и была скрыта статья. Она выглядела так, будто бы это специально написанное предисловие к книге. На границе мальчик должен был сказать, что книгу взял с собой для того, чтобы рассказать западным детям о преимуществах социализма, к которому они тоже должны стремиться. Потом мальчик садится в поезд в Праге и отправился на олимпиаду, как и планировалось. При пересечении границы пограничник листал книгу, а мальчик ему в это время рассказывал о том, что если СССР добился таких успехов в науке и технике, то ЧССР может его догнать и тоже стать передовой страной мира. И еще что несомненно олимпиаду выиграют дети из соцстран. Пограничник отдает книгу обратно. Фильм заканчивается на вокзале в Мюнхене. Мальчик выходит из поезда и слышит по вокзальному радио объявление на нескольких языках следующего содержания: «Федеративная республика Германия приветствует детей-участников международной школьной олимпиады по... (неразборчиво), прибывших из Венгерской народной республики, Польской народной республики и Чехословацкой социалистической республики. Всем вам с момента въезда на территорию ФРГ предоставляется западно-германское гражданство и вы можете здесь оставаться навсегда. Оформление не требуется, достаточно иметь с собой билет на поезд, на котором вы приехали. После окончания олимпиады о вас позаботятся. Те, у кого остаются родственники, смогут им позвонить». И тут зритель понимает, что у мальчика нет родителей и ему не надо никуда звонить. Он может быть полностью свободен.
2Upvotes

More from Arkady Alexandrov

113 views ·
Когда в начале этого года я слушал курс Александра Марея по Jus commune, мне особенно запали в память его слова, что многое в развитии средневекового права объясняет совершенно некритическое отношение юристов к Corpus juris civilis со всеми содержащимися в нем случайными ошибками и описками. Конечно, эти тексты не воспринимались как священные, но и не сильно далеко от этого: их называли ratio scripta, писаным разумом. В иерархии средневековых ценностей разум находился если не на первом месте, то уж точно не на втором. Я и сам, к стыду своему не зная как следует римского права, не прочь иногда выковырять из него какую-нибудь жемчужину и полюбоваться ей. Однако же нас научили, что никакое право не может быть совершенным и неизменным; все обусловлено временем и обстоятельствами. Даже находя одно за другим опровержение этой марксистской догме, не мог избавиться от мысли, что в отношении-то рабов римское право совершенно точно устарело и уже никак никому не сможет пригодиться. Сегодня был на небольшой конференции о правовом регулировании искусственного интеллекта. Хотя там обсуждались другие вопросы, во время свободной дискуссии я попробовал поднять тему возможной правосубъектности роботов. Вообще-то, у меня был план саму идею раскритиковать как в принципе абсурдную, но поскольку мне никто особо не возражал, получилось так, что я вроде бы как выступил ее главным защитником. И вдруг один коллега говорит: «А вот в мае вышла коллективная монография. В ней есть глава, где проводится параллель между действиями искусственного интеллекта и юридическими последствиями действий, совершавшихся рабами по римскому праву». У меня в голове тут же блеснула молния. Конечно же: с одной стороны раб — это в юридическом смысле вещь, instrumentum vocale, говорящее орудие, с другой — обладает какой-то собственной волей, может совершать некоторые виды гражданских сделок и даже может управлять выделенным имуществом, peculium. Всякий раз, когда случаются подобные озарения, мне кажется, что в свете вспышки вполне ясно видны какие-то вечные структуры права, которые неизменно проступают сквозь века и тысячелетия. Потом возвращается тьма, а вместе с ней сомнения: разум просто играет в игры, показывая собственные фантастические картины, а не реальность. Однако же подобные озарения посещают не только меня, но и многих, кто для себя открывает и переоткрывает древнее право. Недавно один коллега обратил внимание на одну из актуальных проблем судебной практики (виндикации и защиты добросовестного приобретателя), которая давно решена в законах Хаммурапи. Ответ надо было только найти. Моя собственная теория, о которой я писал в марте,* исходит из того, что упорядоченные структуры в праве неизбежно возникают вместе с усложнением системы. В будущей заметке о парадоксе нормативной экспансии будет дано возможное объяснение, почему право неизбежно усложняется. Но ведь древние общества и древнее право должны, по идее, быть проще устроены. Это казалось аксиомой. Теперь же получается одно из двух: или они были устроены сложнее, чем мы думаем, или структуры в праве существуют еще до того, как происходит их «самосборка» в подходящих условиях. Ведь подлинная причина того, что молекулы воды при определенных температуре и давлении формируют кристаллическую решетку льда кроется не в этих внешних условиях, а во внутренних законах, которые управляют молекулами. Они существуют вне зависимости от того, возникают ли в конкретном месте и в конкретное время подходящие условия. Или нет? Но есть, конечно, и третье возможное объяснение. Подобие структур древнего и современного права рождает разум, который хочет видеть закономерность там, где ее нет. Как лик сфинкса на фотографиях марсианской поверхности.

More from Arkady Alexandrov

113 views ·
Когда в начале этого года я слушал курс Александра Марея по Jus commune, мне особенно запали в память его слова, что многое в развитии средневекового права объясняет совершенно некритическое отношение юристов к Corpus juris civilis со всеми содержащимися в нем случайными ошибками и описками. Конечно, эти тексты не воспринимались как священные, но и не сильно далеко от этого: их называли ratio scripta, писаным разумом. В иерархии средневековых ценностей разум находился если не на первом месте, то уж точно не на втором. Я и сам, к стыду своему не зная как следует римского права, не прочь иногда выковырять из него какую-нибудь жемчужину и полюбоваться ей. Однако же нас научили, что никакое право не может быть совершенным и неизменным; все обусловлено временем и обстоятельствами. Даже находя одно за другим опровержение этой марксистской догме, не мог избавиться от мысли, что в отношении-то рабов римское право совершенно точно устарело и уже никак никому не сможет пригодиться. Сегодня был на небольшой конференции о правовом регулировании искусственного интеллекта. Хотя там обсуждались другие вопросы, во время свободной дискуссии я попробовал поднять тему возможной правосубъектности роботов. Вообще-то, у меня был план саму идею раскритиковать как в принципе абсурдную, но поскольку мне никто особо не возражал, получилось так, что я вроде бы как выступил ее главным защитником. И вдруг один коллега говорит: «А вот в мае вышла коллективная монография. В ней есть глава, где проводится параллель между действиями искусственного интеллекта и юридическими последствиями действий, совершавшихся рабами по римскому праву». У меня в голове тут же блеснула молния. Конечно же: с одной стороны раб — это в юридическом смысле вещь, instrumentum vocale, говорящее орудие, с другой — обладает какой-то собственной волей, может совершать некоторые виды гражданских сделок и даже может управлять выделенным имуществом, peculium. Всякий раз, когда случаются подобные озарения, мне кажется, что в свете вспышки вполне ясно видны какие-то вечные структуры права, которые неизменно проступают сквозь века и тысячелетия. Потом возвращается тьма, а вместе с ней сомнения: разум просто играет в игры, показывая собственные фантастические картины, а не реальность. Однако же подобные озарения посещают не только меня, но и многих, кто для себя открывает и переоткрывает древнее право. Недавно один коллега обратил внимание на одну из актуальных проблем судебной практики (виндикации и защиты добросовестного приобретателя), которая давно решена в законах Хаммурапи. Ответ надо было только найти. Моя собственная теория, о которой я писал в марте,* исходит из того, что упорядоченные структуры в праве неизбежно возникают вместе с усложнением системы. В будущей заметке о парадоксе нормативной экспансии будет дано возможное объяснение, почему право неизбежно усложняется. Но ведь древние общества и древнее право должны, по идее, быть проще устроены. Это казалось аксиомой. Теперь же получается одно из двух: или они были устроены сложнее, чем мы думаем, или структуры в праве существуют еще до того, как происходит их «самосборка» в подходящих условиях. Ведь подлинная причина того, что молекулы воды при определенных температуре и давлении формируют кристаллическую решетку льда кроется не в этих внешних условиях, а во внутренних законах, которые управляют молекулами. Они существуют вне зависимости от того, возникают ли в конкретном месте и в конкретное время подходящие условия. Или нет? Но есть, конечно, и третье возможное объяснение. Подобие структур древнего и современного права рождает разум, который хочет видеть закономерность там, где ее нет. Как лик сфинкса на фотографиях марсианской поверхности.