Привейтесь и веруйте в евангелие Во всех мировых религиях есть свои представления о конце света. В цикличном времени восточных религий смена эпох не представляет собой никакой особенной трагедии: постепенно все приходит в упадок, за которым следует новое рождение и обновление в вечности. Главное, что вселенские циклы должны быть достаточно длинными, чтобы никто из верующих не опасался, что мир вокруг него начнет рушиться прямо завтра. В авраамических религиях, для которых время линейно, конец света — это величайшая драма мироздания, финальная битва света с тьмой. Священные книги и богословские сочинения описывают всеобщую гибель, спастись от которой смогут только избранные, уверовавшие в истину. Несмотря на изобилие разнообразных подробностей, у таких пророчеств одно общее: никто не знает и не может знать, когда же придут последние дни. Поэтому ненаступление конца никак не может поколебать веру в истинность предсказаний: просто время для их исполнения еще не пришло. В сектах, возникающих внутри больших религий, приближающийся конец света часто играет особенную роль. И действительно, если пророку или основателю секты открывается свыше, когда именно этот мир перестанет существовать, необходимо безотлагательно начать что-то делать, приготовиться к финальной битве здесь и сейчас. Обычные средства спасения оказываются недостаточными, нужно приложить героические усилия. Услышать пророчество, последовать за ним (sequi), могут только чистые (καθαρός), чей ум и сердце открыты для принятия истины. Те же, кто не верит в стремительно приближающуюся катастрофу, осуждают сами себя и уже одним этим обречены на скорую погибель. На убеждение мало времени, чистым самим надо отделиться, всеми силами сохранить чистоту до последнего момента. Ожидания конца света в прошлом возникали на основе реальных событий. В опустошительных завоеваниях, разорении городов, падении нравов, чуме, неурожае или голоде люди видели предзнаменования всеобщей гибели. Но современный западный человек не таков. Он живет три четверти века в относительном материальном благополучии, не зная ни войн, ни голода. И даже болезни, которыми он страдает, не посланы свыше в наказание за грехи, а наоборот, возникают из-за слишком продолжительной и сытной жизни. Он живет в страхе не потому, что ужасы происходят вокруг, а потому, что ему отовсюду говорят, что они могут произойти. Он и сам смутно чувствует, что благополучие не может продолжаться вечно. Ядерная война, перенаселение, исчерпание запасов нефти, глобальное похолодание, озоновые дыры, радиация, ГМО и химикаты, вторжение инопланетян, восстание машин… но от всего этого нет спасения, потому что Бог умер еще в позапрошлом веке. Казалось бы, современные секты, если и возникают по недоразумению, должны рассеиваться сразу после того, как пророчества не исполняются, а сами мессии на поверку оказываются мошенниками. Ведь ныне все люди получили образование, обладают критическим мышлением и знаниями об устройстве природы, не то, что в Средние века. Разве могут быть более ясные доказательства того, что людей дурят, если в назначенный день и час с небес не спускаются всадники Апокалипсиса или, как вариант, спасительная летающая тарелка высокоразвитых инопланетян? Однако же происходит полностью противоположное: неисполняющиеся пророчества только укрепляют веру в их истинность. Они перетолковываются, прошлое — переписывается. Нефть не кончилась, но стала «грязной», угрожающей миру выделяющимся при сгорании СО₂. Глобальное похолодание сменилось глобальным потеплением с объяснением, что «наука предсказывает климатические изменения». А заголовки «Предположения об утечке уханьского вируса из лаборатории — это безосновательная теория заговора» и «Ученые всерьез рассматривают эту гипотезу» отделяет друг от друга меньше года. Благодаря Big tech прошлое стало непредсказуемым не в отдельно взятой стране, а в глобальном масштабе. Рассвет постхристианской и постсекулярной религии Запада уже вполне заметен. Контуры знакомых явлений еще можно различить, но в них постепенно проступают черты, которые предстанут в свете будущего дня. Новая эсхатология — вера в технологическую сингулярность и биологическое бессмертие. Новое общение с невидимыми ангелами — проект SETI и ожидание ответа из космических глубин. Новые непознаваемые миры — теория параллельных вселенных. Новая аскетика — вегетарианский гамбургер, чтобы спасти планету от парниковых газов. И вот, наконец, пришел черед ритуальной чистоты. Чуть больше года назад нам говорили: «Потерпите немного, появятся вакцины, тогда можно будет снять маски». Вакцины пришли, а маски остались. Потому что маска — это не барьер между вирусным частицами и здоровым человеком, даже если их две. Это символ чистоты и принятия единственно возможного пути к спасению. Это знак солидарности со своими, знак готовности встретить надвигающуюся опасность. Опасность, которую глупые и темные люди не видят, а по сему сами обрекают себя на неизбежные страдания и жуткую смерть. Когда вакцина пришла, евангелисты возвестили радостную весть персональными репортажами о том, как им сделали укол в плечо, как у них повысилась температура, потом временно ухудшилось самочувствие и, наконец, пришло долгожданное облегчение вместе с защищенностью от зла. «Вакцинируйтесь, — проповедовали они, — и тогда все мы сможем вернуться к нормальной жизни. Чем больше будет процент привитых, и чем быстрее, тем лучше для всех». Но оказалось, что этого уже недостаточно, чтобы «поставить точку».* Вполне ясно, что ни точки, ни даже запятой не будет. Пророки вещают, что соблюдения дистанции, ношения масок и распространения вакцин более недостаточно для спасения. Неисполнившиеся предыдущие пророчества можно забыть и как ни в чем не бывало пророчествовать снова. Теперь праведные и неправедные одинаково будут наказаны новыми локдаунами за непослушание. Черные овцы, которые не принимают спасительную инъекцию, будут во всем виноваты. Это они нечистые; без них потерянный рай прошлой жизни был бы снова обретен. От них надо отгородиться, не пускать в общественные места, не подавать руки, вывешивать их имена на доске позора, предать забвению, вычеркнуть из энциклопедий. Вместо обязательной исповеди — PCR-тест, им можно доказать, что ты еще временно чист и получить доступ туда, куда грешникам путь заказан. Только тогда послушные овечки, может быть, будут спасены. Но для этого им нужно получить штрихкод. Пока еще не на руку и не на чело. В ожидании спасения нужно постоянное причащение, потому что из-за несовершенства природы человека ритуальная чистота, приобретенная с уколом, постепенно пропадает. Спасения же достоин тот, кто получает новые и новые дозы, преодолевая немощную телесность. Они бесплатны, достаточно только уверовать, чтобы получить. Хотя еще не все неверующие умерли, но уже есть пророчество о том, что вот-вот грядет мутация, а в с ней и волна, которая поглотит всех, кто не успел принять спасение. Вместо милосердия к грешникам — безжалостная «эволюция», «премия Дарвина». Привитые — уже не простые люди. Молекула РНК их уравняла между собой, но также и возвысила над остальными. Потому что прививка — это не барьер между вирусным частицами и здоровым человеком, даже если их две. Привитые также распространяют зло, но у них есть штрихкод, индульгенция, благодаря которой они считаются чистыми. Их грех уже искуплен. Они умнее, благороднее, лучше. «Средний индекс интеллекта человечества после этой пандемии вырастет». Ну а как же иначе? Не верить во спасение и силу нескольких цифр на экране телефона может только глупый и нравственно дефектный человек. А плевелу предназначено сгореть в пламени эволюции. Это закон природы. Катарская ересь XII–XIII веков была выжжена полуденным солнцем религии, которая как никакая другая опиралась на здравый разум. Но всякий зенит — это и предвестник заката. Много позже, когда свет разума начал скрываться за горизонтом, некоторые думали, что они раздавили гадину. Потом оказалось, что это была не та гадина. Сегодняшняя инквизиция уже на стороне нео-манихейства, как и князья града земного. Но это не тьма. Это заря новой религии, в которой война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила, пожизненный бан — это толерантность. Не конец, а новое начало. * „Udělejme tečku za koronavirem“ (Поставим точку за коронавирусом) — рекламный слоган кампании массовой вакцинации в Чешской республике.
thumb_upthumb_downchat_bubble

More from Arkady Alexandrov

Три парадокса права. Парадокс ценностной нейтральности Право может успешно функционировать только тогда, когда перед ним все равны, когда оно игнорирует границы и различия между людьми, если только эти различия не созданы самим правом. Нормы права носят обязательный и универсальный характер; им подчиняются все, добровольно или по принуждению. Этим право отличается от других (партикулярных) нормативных систем, которые не обязательно распространяются на всех и (или) не имеют средств принуждения. Право, которое замыкается в себе, игнорирует свое окружение, перестает применяться людьми, теряет функцию регулятора и умирает. Нормы права перестают соблюдаться (в том числе и теми, кто отвечает за принуждение), если они не воспринимаются обществом как в целом справедливые. Перефразируя Авраама Линкольна, право может быть несправедливым в некоторых случаях, в течение короткого времени несправедливость может быть широко распространена, но право не может длительное время быть в целом несправедливым. Однако представления о справедливости в обществе меняются и не всегда универсальны. Поэтому к праву постоянно применяются внешние требования партикулярных нормативных систем. С этим давлением право вынуждено справляться так, чтобы не допустить саморазрушения и при этом не потерять эффективность. Юриспруденция возникает в среде профессиональных юристов как подсистема права, отвечающая за его самореферентность. Это практическая наука (ars, τεχνη), одна из задач которой — поиск равновесия между внутренними требованиями права и внешней справедливостью. Сформулированные при помощи науки общие принципы права должны препятствовать навязыванию практикулярных представлений о справедливости. Право не может быть ареной борьбы между нормативными системами (моралью, религией и другими). В противном случае существует риск, что право превратится в инструмент насилия одних и бесправия других. Но право не может не отражать результат такой борьбы, иначе утратит связь с представлениями о справедливости, имеющимися в обществе, а вместе с ней и эффективность. Таким образом, право должно инкорпорировать самые общие принципы справедливости, но при этом оставаться ценностно нейтральным.
Подавляющее большинство разговоров о будущем искусственного интеллекта в праве так или иначе сводится к тому, что роботы освободят юристов от рутинной и изнуряющей работы, а люди смогут больше заниматься творческой деятельностью, только интересными «кейсами». Такие рассуждения вроде бы неглупых людей мне напоминают классический мультсериал «Джетсоны». В нем домашний робот Роза делает всю скучную работу, а члены семьи летают на космических кораблях и развлекаются себе в удовольствие. Прошло почти шестьдесят лет, а робота, на которого можно было бы возложить ведение домашнего хозяйства, нет и в помине. И, наверное, еще очень долго не будет: это не автомобиль с автопилотом, задача намного сложнее. Думаю, что можно сколько угодно фантазировать о сияющем будущем нейроинтерфесов и колонизации Марса, но драить кафельную плитку в ванной или собирать разбросанные по комнате детские игрушки будут люди, а не роботы. Интеллект потому называется искусственным, что он существует в смоделированной среде. В этой среде то, что считалось результатом творческого озарения, интеллектуального поиска, вдохновения, превращается в более или менее изощренный перебор вариантов. Рано или поздно, хотя скорее рано, человек в этом процессе окажется лишним. Магия практических приложений искусственного интеллекта состоит как раз в переводе реальности в модели. В чем человек останется надолго незаменим, так это в подготовке данных для таких систем, которые сами неспособны воспринимать, обрабатывать и структурировать информацию так, как делаем это мы. Боюсь, что уделом большинства людей останется однообразная, нудная и неблагодарная работа по разметке баз данных и обучающих примеров, в лучшем случае — контроль результатов обучения, тестирование и перепроверки. Изо дня в день миллионы, миллиарды, триллионы тестов. Год назад в прессе писали о перспективном стартапе, который получил сто миллионов долларов инвестиций, продемонстрировав применение искусственного интеллекта в бухучете. И действительно, что в этом сложного: находи цифры, заноси в правильные колонки. Оказалось, что за успехом компании стоял банальный дешевый человеческий труд из бедных стран, который выдавался за феноменальное технологическое достижение. Несмотря на анекдотичность этой истории, она, как мне кажется, куда больше проливает свет на будущий симбиоз людей и роботов, чем маркетинговые обещания или пророчества о восстании машин. Одну отрасль искусственный интеллект уже превратил в руины. Это перевод. Качественный требуется не всегда, а в соревновании с компьютером отличные от нуля шансы на получение заказа имеет только тот, кто за гроши делает много, а думает при этом совсем мало. Часто перевод, сделанный человеком, оказывается хуже автоматического. Такой вот тест Тьюринга. В том же направлении движется и журналистика. От редакторов и авторов статей уже не требуется эрудиция, вдумчивость и понимание. Важно только мастерство заголовка безотносительно собственного содержания текста; оптимизация идет по одному параметру — количеству кликов и рекламных показов. Но, уверен, в недалеком будущем таких редакторов с успехом заменят роботы и вряд ли эта перемена вызовет у меня чувство сострадания. Кто-то может сказать, что подобные рассуждения — это современный извод луддизма. Технологии уничтожали одни рабочие места, но ведь создавали и новые, экономика росла, производительность труда и благосостояние общества увеличивались. Прогресс-де не остановить. Это все так, но современные исследования показывают, что луддиты не были так сильно неправы. Технологические новшества, внедрявшиеся в промышленность, снижали требования к квалификации работников и, соответственно, их доходы. Богатели другие: новый немногочисленный класс квалифицированных специалистов и сами промышленники. А перед бывшими свободными ткачами или ремесленниками, которые могли сами распоряжаться своей жизнью, новая экономика оставляла только одну возможность: стать легко заменяемыми придатками станков. Юристы, считающие конкретные знания излишними, полагающие, что успех в будущем им обеспечит «креативность», могут оказаться в подобной ситуации: они станут обслуживать потребности искусственного интеллекта, расставляя в нужных местах теги и делая аннотации данных. А думать за них будут роботы, потому что только у роботов будут необходимые знания.

More from Arkady Alexandrov

Три парадокса права. Парадокс ценностной нейтральности Право может успешно функционировать только тогда, когда перед ним все равны, когда оно игнорирует границы и различия между людьми, если только эти различия не созданы самим правом. Нормы права носят обязательный и универсальный характер; им подчиняются все, добровольно или по принуждению. Этим право отличается от других (партикулярных) нормативных систем, которые не обязательно распространяются на всех и (или) не имеют средств принуждения. Право, которое замыкается в себе, игнорирует свое окружение, перестает применяться людьми, теряет функцию регулятора и умирает. Нормы права перестают соблюдаться (в том числе и теми, кто отвечает за принуждение), если они не воспринимаются обществом как в целом справедливые. Перефразируя Авраама Линкольна, право может быть несправедливым в некоторых случаях, в течение короткого времени несправедливость может быть широко распространена, но право не может длительное время быть в целом несправедливым. Однако представления о справедливости в обществе меняются и не всегда универсальны. Поэтому к праву постоянно применяются внешние требования партикулярных нормативных систем. С этим давлением право вынуждено справляться так, чтобы не допустить саморазрушения и при этом не потерять эффективность. Юриспруденция возникает в среде профессиональных юристов как подсистема права, отвечающая за его самореферентность. Это практическая наука (ars, τεχνη), одна из задач которой — поиск равновесия между внутренними требованиями права и внешней справедливостью. Сформулированные при помощи науки общие принципы права должны препятствовать навязыванию практикулярных представлений о справедливости. Право не может быть ареной борьбы между нормативными системами (моралью, религией и другими). В противном случае существует риск, что право превратится в инструмент насилия одних и бесправия других. Но право не может не отражать результат такой борьбы, иначе утратит связь с представлениями о справедливости, имеющимися в обществе, а вместе с ней и эффективность. Таким образом, право должно инкорпорировать самые общие принципы справедливости, но при этом оставаться ценностно нейтральным.
Подавляющее большинство разговоров о будущем искусственного интеллекта в праве так или иначе сводится к тому, что роботы освободят юристов от рутинной и изнуряющей работы, а люди смогут больше заниматься творческой деятельностью, только интересными «кейсами». Такие рассуждения вроде бы неглупых людей мне напоминают классический мультсериал «Джетсоны». В нем домашний робот Роза делает всю скучную работу, а члены семьи летают на космических кораблях и развлекаются себе в удовольствие. Прошло почти шестьдесят лет, а робота, на которого можно было бы возложить ведение домашнего хозяйства, нет и в помине. И, наверное, еще очень долго не будет: это не автомобиль с автопилотом, задача намного сложнее. Думаю, что можно сколько угодно фантазировать о сияющем будущем нейроинтерфесов и колонизации Марса, но драить кафельную плитку в ванной или собирать разбросанные по комнате детские игрушки будут люди, а не роботы. Интеллект потому называется искусственным, что он существует в смоделированной среде. В этой среде то, что считалось результатом творческого озарения, интеллектуального поиска, вдохновения, превращается в более или менее изощренный перебор вариантов. Рано или поздно, хотя скорее рано, человек в этом процессе окажется лишним. Магия практических приложений искусственного интеллекта состоит как раз в переводе реальности в модели. В чем человек останется надолго незаменим, так это в подготовке данных для таких систем, которые сами неспособны воспринимать, обрабатывать и структурировать информацию так, как делаем это мы. Боюсь, что уделом большинства людей останется однообразная, нудная и неблагодарная работа по разметке баз данных и обучающих примеров, в лучшем случае — контроль результатов обучения, тестирование и перепроверки. Изо дня в день миллионы, миллиарды, триллионы тестов. Год назад в прессе писали о перспективном стартапе, который получил сто миллионов долларов инвестиций, продемонстрировав применение искусственного интеллекта в бухучете. И действительно, что в этом сложного: находи цифры, заноси в правильные колонки. Оказалось, что за успехом компании стоял банальный дешевый человеческий труд из бедных стран, который выдавался за феноменальное технологическое достижение. Несмотря на анекдотичность этой истории, она, как мне кажется, куда больше проливает свет на будущий симбиоз людей и роботов, чем маркетинговые обещания или пророчества о восстании машин. Одну отрасль искусственный интеллект уже превратил в руины. Это перевод. Качественный требуется не всегда, а в соревновании с компьютером отличные от нуля шансы на получение заказа имеет только тот, кто за гроши делает много, а думает при этом совсем мало. Часто перевод, сделанный человеком, оказывается хуже автоматического. Такой вот тест Тьюринга. В том же направлении движется и журналистика. От редакторов и авторов статей уже не требуется эрудиция, вдумчивость и понимание. Важно только мастерство заголовка безотносительно собственного содержания текста; оптимизация идет по одному параметру — количеству кликов и рекламных показов. Но, уверен, в недалеком будущем таких редакторов с успехом заменят роботы и вряд ли эта перемена вызовет у меня чувство сострадания. Кто-то может сказать, что подобные рассуждения — это современный извод луддизма. Технологии уничтожали одни рабочие места, но ведь создавали и новые, экономика росла, производительность труда и благосостояние общества увеличивались. Прогресс-де не остановить. Это все так, но современные исследования показывают, что луддиты не были так сильно неправы. Технологические новшества, внедрявшиеся в промышленность, снижали требования к квалификации работников и, соответственно, их доходы. Богатели другие: новый немногочисленный класс квалифицированных специалистов и сами промышленники. А перед бывшими свободными ткачами или ремесленниками, которые могли сами распоряжаться своей жизнью, новая экономика оставляла только одну возможность: стать легко заменяемыми придатками станков. Юристы, считающие конкретные знания излишними, полагающие, что успех в будущем им обеспечит «креативность», могут оказаться в подобной ситуации: они станут обслуживать потребности искусственного интеллекта, расставляя в нужных местах теги и делая аннотации данных. А думать за них будут роботы, потому что только у роботов будут необходимые знания.