Все-таки логика захвата власти неумолима. Только вместо ленинского «почта, телефон, телеграф» теперь «Facebook, Google и PayPal». Год начался с пожизненной блокировки некоторых политических фигур и «деплатформинга» всего окружения. Продолжился тем, что соцсети стали определять, в чем состоит научный консенсус. Теперь все больше новостей о «демонетизации» людей с неправильными взглядами. Двойная выгода: защита правды и обогащение на сотни тысяч долларов. Мелочь, конечно, для компаний с капитализацией в триллионы, но копейка рубль бережет. Ленин в свое время создал ВЧК как организацию, финансируемую за счет имущества репрессированных: чем больше врагов разоблачено, тем лучше самим чекистам. Современным технологическим гигантам можно посоветовать начать материально вознаграждать анонимных кураторов правды. Говорят, они сильно страдают от депрессии и выгорания. Хоть так можно было бы их отблагодарить за круглосуточный бой с контрой и бывшими. Впрочем, мои советы, наверное не нужны: наверняка сами догадаются. Или дух Владимира Ильича подскажет. Даром что ли по земле грешной бродит.
12Upvotes
thumb_upthumb_downchat_bubble

More from Arkady Alexandrov

Несколько лет подряд я отмечал этот чешский государственный праздник, считал своим долгом перевести на русский язык что-нибудь о Яне Гусе. Его история мне казалась особенно актуальной и в чем-то даже личной. На любительском уровне я некоторое время занимался изучением богословской и юридической составляющей дела Гуса. Целью моего исследования было доказать, хотя бы самому себе, что он не был еретиком даже согласно тогдашней католической доктрине, а при его осуждении были допущены такие процессуальные ошибки, которые должны вести к отмене решения об отлучении. Несмотря на такую установку и сильное предубеждение, мне не удалось достичь намеченной цели, скорее наоборот. В своих сочинениях Гус повторял некоторые ранее осужденные еретические идеи Джона Уиклифа, например в вопросах таинств, преосуществления, общения святых, индульгенций. Помимо этого, отрицал некоторые принципы церковной организации, иерархии и дисциплины, в экклезиологических вопросах занимал позиции крайнего спиритуализма. Процессуальные нормы в его деле были соблюдены. Процесс вел флорентийский кардинал Франческо Дзабарелла, который симпатизировал Гусу и которого нельзя подозревать в предвзятости. Множество выдвинутых обвинений были отвергнуты как бездоказательные. Существенных нарушений, которые бы могли поставить под сомнение результат процесса, я не нашел. Как проповедник Гус обрушился с критикой и на светских правителей, не только на церковь и духовенство, чем нажил себе множество врагов. Он утверждал, что светской властью не могут пользоваться те, кто живет во грехе, а их подданные освобождаются от клятвы верности, а поэтому много и в деталях обличал в своих проповедях частные грехи влиятельных представителей знати. Решением XV сессии собора в Констанце Гус «подлежал передаче светской власти но не для того, чтобы был казнен, а чтобы был помещен в темницу до смерти». Казни Гуса не хотел и император Сигизмунд I Люксембургский, который дал ему письменные личные гарантии неприкосновенности для прибытия на собор, но не из-за симпатии, а больше из-за опасений религиозной смуты в Чехии и Моравии. Сигизмунд передал Гуса в юрисдикцию пфальцграфа Людвика, а тот в юрисдикцию бургграфа города Констанца, которому не оставалось ничего иного, как согласно действующему закону применить казнь на костре. Иоанн Павел II в 1999 году заявил, что сожалеет о казни Гуса. Была собрана специальная комиссия, которая занималась его делом снова. Хотя многие спорные положения его учения могут быть с точки зрения современной католической доктрины интерпретированы иначе, в отдельных вопросах экклезиологии его учение остается ошибочным. С современных католических позиций он, безусловно, христианин, пусть и заблуждавшийся, человек большого личного мужества, но не святой и не жертва судебной ошибки. По сслыке в первом комментарии — переведенный на русский язык рассказ очевидца событий Петра из Младоньовиц о процессе, осуждении и казни Яна Гуса.
Неожиданно наткнулся на забавную иллюстрацию первого парадокса права. В 1947 г. Курт Гедель должен был сдать экзамен для натурализации в США. Он как следует изучил текст конституции и пришел к выводу, что она позволяет легальным путем установить «фашистскую диктатуру». Его друзья из Принстона, Оскар Моргенштерн и Альберт Эйнштейн, должны были выступать в качестве свидетелей. Они не могли переубедить Геделя и, возможно, всерьез были обеспокоены тем, что тот не сможет сдать экзамен. Опасения были не напрасны. Судья Филип Форман сначала задал Геделю вопрос о форме правления в Австрии. На это математик ответил, что сначала там была республика, но конституция допустила установление диктатуры. На что судья отреагировал словами, что в США такого не может случиться. Гедель парировал, что как раз может и он способен это доказать. Анекдотическая история, как мне кажется, хорошо показывает разницу в способе мышления юриста и математика. Думаю, что они оба верили в преимущества американской системы и не хотели бы ее превращения в подобие политического режима, от которого были вынуждены бежать Гедель и его университетские коллеги. Но для математика достижение недопустимой цели способом, который логически не противоречит имеющимся правилам, не ведет к разрушению формальной системы в целом. Для юриста же очевидно, что право обращается в свою противоположность тогда, когда нарушены его высшие принципы, пусть даже правила формально соблюдены, то есть ситуация, которая логически допускается правилами, может быть противоправной. Это, однако, ведет ко второму парадоксу права, о котором я вскоре тоже напишу.
Три парадокса права. Парадокс самореферентности Право можно представить как систему высказываний (правил), изложенную на формальном языке. Достигая определенного уровня сложности, при котором из частных случаев складываются абстрактные нормы, такая система с неизбежностью начинает содержать высказывания о самой себе, то есть о том, какими качествами обладает право в целом, каким оно должно быть и какую цель преследовать. Общеобязательность норм права основывается не на внешнем авторитете правителя, а на автономии самого права. То есть нормы, выраженные в законе или прецеденте, становятся частью действующего права не из-за авторитета того, кто их создает, а в силу соблюдения правил, которые позволяют создавать, менять и интерпретировать первичные нормы. Эти вторичные нормы по необходимости также должны принадлежать к формальной системе права. Право стремится к поддержанию своей консистентности и когерентности. Консистентность (непротиворечивость) в целом недостижима потому, что нормы возникают не везде, а только там, где для этого есть практическая потребность. Где нет необходимости регулирования, право не возникает вовсе, а если когда-то возникло, то со временем исчезает. Консистентность, таким образом — свойство только некоторых подмножеств высказываний в формальной системе, для которых выведение общего из частного целесообразно и практически достижимо. Когерентность же (целостность) права обеспечивается за счет самых общих принципов, таких как устремление к справедливости, определенности, доступности и т.п. Эти принципы легко вступают в противоречие друг с другом. Запрет самореференции, таким образом, в формальной системе права невозможен и не позволяет исключить некоторые из возникающих противоречий. Локальные противоречия разрешаются единственным доступным праву способом: путем создания новых правил. Когда возникает ситуация, требующая правового регулирования, но для которой невозможно удовлетворительное решение в рамках существующих норм, создается решение, которое само может стать правилом для решения аналогичных ситуаций в будущем. Происходит, таким образом, уточнение общих принципов (определение границ их применимости) и дополнение формальной системы новыми частными высказываниями (правилами). Это, однако, не гарантирует, что противоречия не обнаружатся в другом месте. Новые противоречия разрешаются чаще всего путем нормативной инфляции, то есть потенциально бесконечного усложнения системы в целом.

More from Arkady Alexandrov

Несколько лет подряд я отмечал этот чешский государственный праздник, считал своим долгом перевести на русский язык что-нибудь о Яне Гусе. Его история мне казалась особенно актуальной и в чем-то даже личной. На любительском уровне я некоторое время занимался изучением богословской и юридической составляющей дела Гуса. Целью моего исследования было доказать, хотя бы самому себе, что он не был еретиком даже согласно тогдашней католической доктрине, а при его осуждении были допущены такие процессуальные ошибки, которые должны вести к отмене решения об отлучении. Несмотря на такую установку и сильное предубеждение, мне не удалось достичь намеченной цели, скорее наоборот. В своих сочинениях Гус повторял некоторые ранее осужденные еретические идеи Джона Уиклифа, например в вопросах таинств, преосуществления, общения святых, индульгенций. Помимо этого, отрицал некоторые принципы церковной организации, иерархии и дисциплины, в экклезиологических вопросах занимал позиции крайнего спиритуализма. Процессуальные нормы в его деле были соблюдены. Процесс вел флорентийский кардинал Франческо Дзабарелла, который симпатизировал Гусу и которого нельзя подозревать в предвзятости. Множество выдвинутых обвинений были отвергнуты как бездоказательные. Существенных нарушений, которые бы могли поставить под сомнение результат процесса, я не нашел. Как проповедник Гус обрушился с критикой и на светских правителей, не только на церковь и духовенство, чем нажил себе множество врагов. Он утверждал, что светской властью не могут пользоваться те, кто живет во грехе, а их подданные освобождаются от клятвы верности, а поэтому много и в деталях обличал в своих проповедях частные грехи влиятельных представителей знати. Решением XV сессии собора в Констанце Гус «подлежал передаче светской власти но не для того, чтобы был казнен, а чтобы был помещен в темницу до смерти». Казни Гуса не хотел и император Сигизмунд I Люксембургский, который дал ему письменные личные гарантии неприкосновенности для прибытия на собор, но не из-за симпатии, а больше из-за опасений религиозной смуты в Чехии и Моравии. Сигизмунд передал Гуса в юрисдикцию пфальцграфа Людвика, а тот в юрисдикцию бургграфа города Констанца, которому не оставалось ничего иного, как согласно действующему закону применить казнь на костре. Иоанн Павел II в 1999 году заявил, что сожалеет о казни Гуса. Была собрана специальная комиссия, которая занималась его делом снова. Хотя многие спорные положения его учения могут быть с точки зрения современной католической доктрины интерпретированы иначе, в отдельных вопросах экклезиологии его учение остается ошибочным. С современных католических позиций он, безусловно, христианин, пусть и заблуждавшийся, человек большого личного мужества, но не святой и не жертва судебной ошибки. По сслыке в первом комментарии — переведенный на русский язык рассказ очевидца событий Петра из Младоньовиц о процессе, осуждении и казни Яна Гуса.
Неожиданно наткнулся на забавную иллюстрацию первого парадокса права. В 1947 г. Курт Гедель должен был сдать экзамен для натурализации в США. Он как следует изучил текст конституции и пришел к выводу, что она позволяет легальным путем установить «фашистскую диктатуру». Его друзья из Принстона, Оскар Моргенштерн и Альберт Эйнштейн, должны были выступать в качестве свидетелей. Они не могли переубедить Геделя и, возможно, всерьез были обеспокоены тем, что тот не сможет сдать экзамен. Опасения были не напрасны. Судья Филип Форман сначала задал Геделю вопрос о форме правления в Австрии. На это математик ответил, что сначала там была республика, но конституция допустила установление диктатуры. На что судья отреагировал словами, что в США такого не может случиться. Гедель парировал, что как раз может и он способен это доказать. Анекдотическая история, как мне кажется, хорошо показывает разницу в способе мышления юриста и математика. Думаю, что они оба верили в преимущества американской системы и не хотели бы ее превращения в подобие политического режима, от которого были вынуждены бежать Гедель и его университетские коллеги. Но для математика достижение недопустимой цели способом, который логически не противоречит имеющимся правилам, не ведет к разрушению формальной системы в целом. Для юриста же очевидно, что право обращается в свою противоположность тогда, когда нарушены его высшие принципы, пусть даже правила формально соблюдены, то есть ситуация, которая логически допускается правилами, может быть противоправной. Это, однако, ведет ко второму парадоксу права, о котором я вскоре тоже напишу.
Три парадокса права. Парадокс самореферентности Право можно представить как систему высказываний (правил), изложенную на формальном языке. Достигая определенного уровня сложности, при котором из частных случаев складываются абстрактные нормы, такая система с неизбежностью начинает содержать высказывания о самой себе, то есть о том, какими качествами обладает право в целом, каким оно должно быть и какую цель преследовать. Общеобязательность норм права основывается не на внешнем авторитете правителя, а на автономии самого права. То есть нормы, выраженные в законе или прецеденте, становятся частью действующего права не из-за авторитета того, кто их создает, а в силу соблюдения правил, которые позволяют создавать, менять и интерпретировать первичные нормы. Эти вторичные нормы по необходимости также должны принадлежать к формальной системе права. Право стремится к поддержанию своей консистентности и когерентности. Консистентность (непротиворечивость) в целом недостижима потому, что нормы возникают не везде, а только там, где для этого есть практическая потребность. Где нет необходимости регулирования, право не возникает вовсе, а если когда-то возникло, то со временем исчезает. Консистентность, таким образом — свойство только некоторых подмножеств высказываний в формальной системе, для которых выведение общего из частного целесообразно и практически достижимо. Когерентность же (целостность) права обеспечивается за счет самых общих принципов, таких как устремление к справедливости, определенности, доступности и т.п. Эти принципы легко вступают в противоречие друг с другом. Запрет самореференции, таким образом, в формальной системе права невозможен и не позволяет исключить некоторые из возникающих противоречий. Локальные противоречия разрешаются единственным доступным праву способом: путем создания новых правил. Когда возникает ситуация, требующая правового регулирования, но для которой невозможно удовлетворительное решение в рамках существующих норм, создается решение, которое само может стать правилом для решения аналогичных ситуаций в будущем. Происходит, таким образом, уточнение общих принципов (определение границ их применимости) и дополнение формальной системы новыми частными высказываниями (правилами). Это, однако, не гарантирует, что противоречия не обнаружатся в другом месте. Новые противоречия разрешаются чаще всего путем нормативной инфляции, то есть потенциально бесконечного усложнения системы в целом.