У одного осла был мельник. Однажды за вечерней кружкой пива мельник расфилософствовался. «Как странно», — заявил мельник своей жене, — «вот я обладаю душой, сознанием, меня наполняют желания, а ведь я отдаю себе отчёт, что я всего лишь литературный персонаж. И ты, Гретхен, тоже литературный персонаж. И даже наш осёл всего лишь фантазия каких–то чудаков! А если так, то зачем же я его кормлю? Выгоню–ка я его из дома». Выгнал мельник осла из из дома, а тот пошёл в город Бремен, чтобы стать уличным музыкантом. * * * Долго ли, коротко ли шёл осёл, а только встретил он двух стариков. «Знаешь ли ты, кто мы, почтеннейший?» — спросили старики осла. «Не имею такой чести», — ответил осёл и низко поклонился. Тогда старики объявили, что их зовут Вильгельм и Якоб, а дальше осёл и сам догадался. «Не затруднит ли вас помочь мне, уважаемые господа», — обратился к братьям осёл, — «путь мне предстоит неблизкий, не могли бы вы вообразить мне товарищей?». «Изволь», — ответили старики. Они придумали ослу друзей и он пошёл дальше в компании петуха, кота и пса. * * * «А почему мы идём, собственно, именно в Бремен?» — задался вопросом кот. «Ну так сказка–то немецкая,» — разъяснил осёл, — «куда же нам идти ещё, в Вологду, что ли». «Если немецкая», — вмешался петух, — «то обязательно должна быть какая–то мораль; и, кроме того, не худо было бы добавить сентиментальности». Осёл поморщился и ответил: «Давайте только без вот этих стереотипов. Ты бы ещё Гитлера приплёл. Давайте лучше нападём на разбойников, а то дело к ночи». * * * Напали звери на домик разбойников и в ночной драке потерпели сокрушительное поражение. Разбойники связали их и бросили в подпол. После этого атаман стал рассуждать, кого из зверей первым пустить на мясо. Предатель–кот немедленно заявил: «Господин атаман, вы можете съесть осла, но лично я воображаемый, мне и трёх абзацев от роду нету, меня есть совершенно бессмысленно». «Ты воображаемый кот», — нравоучительно сказал атаман, — «а рассуждаешь, как натуральный осёл. Неужто ты думаешь, что действие сказки происходит в голове сочинителя? Нет, уважаемый, действие происходит в сознании читателя; так что, ежели читатель будет сыт, то съесть тебя не составит никакого труда, а если голоден, то тем более!» И разбойники захохотали. * * * «Что за чушь!» — воскликнул в этот момент читатель, — «почему это здесь написано, будто бы я воскликнул «что за чушь», ведь я ничего подобного не восклицал!», — и читатель с изумлением уставился на фразу, которую он не произносил ни в изумлении, ни без оного. «Что за чертовство», — несколько литературным тоном продолжил он, — «если бы я не знал, что сказка закончится буквально к концу этого абзаца, я немедленно бросил бы чтение! А главное, перестань писать от моего имени!» — здесь читатель со злостью ударил рукой по подушке, мельник проснулся и съел осла.
thumb_up33thumb_downchat_bubble1

More from skovoroad

Первые дни Пиноккио мог удерживать нос руками, позднее — возить на тачке. Через неделю нос стал неподъёмен. Собственно, уже не нос принадлежал Пиноккио, а Пиноккио принадлежал своему огромному носу. Наступил день, когда обременительное бревно стало проламывать соседские заборы и неподвижный Пиноккио никак не мог этому помешать. Недовольные соседи врыли нос в землю дальним от хозяина концом. Земля удалялась. Пытаясь уразуметь происходящее, Пиноккио мерзко сквернословил, но это не очень–то помогало. Тянулись дни. Нос пустил корни. Ветер свистел в ушах. Однажды раздался страшный треск и Пиноккио проломил спиной небесный свод. Господь ел кашу. — Вы обвиняетесь в нарушении закона Ломоносова–Лавуазье, — ехидно заметил Господь. — У вас нет никаких доказательств! — удаляясь, прокричал Пиноккио. К концу нашего повествования титанический нос Пиноккио уже содержал в себе все атомы Вселенной, чем неизменно поражал учёных. — Позвольте, — восклицали бородатые умы, — но вот моя борода — она что, тоже нос Пиноккио? — Наблюдения и расчёты утверждают, что да, — разводят руками лаборанты. — Это абсурд! — трясёт бородой старик. — Абсурд, — кивает лаборант. После этого оба смотрят на приборы. Внезапно они вскрикивают, седобородый хватается за сердце, лаборант трясущимися руками пытается позвонить жене, и в этот момент раздаётся оглушительный грохот и сказка заканчивается.
На следующий день после окончания расследования убийства несчастного Рональда Адера доктор Ватсон идёт по улице и внезапно испытывает сильный приступ головокружения. Ватсону помогают добраться до квартиры на Бейкер–стрит, где за его лечение принимается Холмс. Много недель Ватсон лежит в постели в полубессознательном состоянии. И в этом бреду ему грезятся последние события: бегство от Мориарти в Швейцарию, воскрешение Холмса, арест полковника Себастьяна Морана и драматические события у Рейхенбахского водопада. Выздоровление идёт медленно. Можно сказать, выздоровления и вовсе не происходит: доктор слабеет день ото дня. Наконец, Ватсон приходит в сознание; и тут выясняется, что Холмс снова пропал. Миссис Хадсон, миссис Ватсон и прочие близкие при разговорах о Холмсе отводят глаза. Острый аналитический ум Ватсона выдвигает две версии исчезновения друга. Первая версия: смерть и воскрешение Холмса произошли в естественном порядке, и только помутнённое сознание больного переставило их местами. Каким–то хитроумным образом Холмс сначала инсценировал свое воскрешение (что было совсем несложно для человека, который к тому моменту и не думал погибать), а после и впрямь, намеренно или нет, погиб в схватке у водопада. Вторая версия доктора ещё того хуже: возможно, Холмс вовсе никогда не существовал; следующие отсюда выводы ставят больного в тупик. Больной доктор хиреет. Его дни, как уже стало всем понятно, сочтены. В один из вечеров Ватсона, безвольно качающего головой в кресле у камина, навещает дурак Лестрейд. Беседа не клеится. Миссис Хадсон постоянно жестами отзывает Лестрейда и выговаривает ему за дверями за бестактные попытки вести непринужденный разговор. Наконец, инспектор собирается домой и говорит Ватсону, бессмысленно глядящему в огонь: ну что же, выздоравливайте, мистер Холмс! Камин взрывается перед глазами покойного и Холмс расшибается о камни Рейхенбахского водопада.

More from skovoroad

Первые дни Пиноккио мог удерживать нос руками, позднее — возить на тачке. Через неделю нос стал неподъёмен. Собственно, уже не нос принадлежал Пиноккио, а Пиноккио принадлежал своему огромному носу. Наступил день, когда обременительное бревно стало проламывать соседские заборы и неподвижный Пиноккио никак не мог этому помешать. Недовольные соседи врыли нос в землю дальним от хозяина концом. Земля удалялась. Пытаясь уразуметь происходящее, Пиноккио мерзко сквернословил, но это не очень–то помогало. Тянулись дни. Нос пустил корни. Ветер свистел в ушах. Однажды раздался страшный треск и Пиноккио проломил спиной небесный свод. Господь ел кашу. — Вы обвиняетесь в нарушении закона Ломоносова–Лавуазье, — ехидно заметил Господь. — У вас нет никаких доказательств! — удаляясь, прокричал Пиноккио. К концу нашего повествования титанический нос Пиноккио уже содержал в себе все атомы Вселенной, чем неизменно поражал учёных. — Позвольте, — восклицали бородатые умы, — но вот моя борода — она что, тоже нос Пиноккио? — Наблюдения и расчёты утверждают, что да, — разводят руками лаборанты. — Это абсурд! — трясёт бородой старик. — Абсурд, — кивает лаборант. После этого оба смотрят на приборы. Внезапно они вскрикивают, седобородый хватается за сердце, лаборант трясущимися руками пытается позвонить жене, и в этот момент раздаётся оглушительный грохот и сказка заканчивается.
На следующий день после окончания расследования убийства несчастного Рональда Адера доктор Ватсон идёт по улице и внезапно испытывает сильный приступ головокружения. Ватсону помогают добраться до квартиры на Бейкер–стрит, где за его лечение принимается Холмс. Много недель Ватсон лежит в постели в полубессознательном состоянии. И в этом бреду ему грезятся последние события: бегство от Мориарти в Швейцарию, воскрешение Холмса, арест полковника Себастьяна Морана и драматические события у Рейхенбахского водопада. Выздоровление идёт медленно. Можно сказать, выздоровления и вовсе не происходит: доктор слабеет день ото дня. Наконец, Ватсон приходит в сознание; и тут выясняется, что Холмс снова пропал. Миссис Хадсон, миссис Ватсон и прочие близкие при разговорах о Холмсе отводят глаза. Острый аналитический ум Ватсона выдвигает две версии исчезновения друга. Первая версия: смерть и воскрешение Холмса произошли в естественном порядке, и только помутнённое сознание больного переставило их местами. Каким–то хитроумным образом Холмс сначала инсценировал свое воскрешение (что было совсем несложно для человека, который к тому моменту и не думал погибать), а после и впрямь, намеренно или нет, погиб в схватке у водопада. Вторая версия доктора ещё того хуже: возможно, Холмс вовсе никогда не существовал; следующие отсюда выводы ставят больного в тупик. Больной доктор хиреет. Его дни, как уже стало всем понятно, сочтены. В один из вечеров Ватсона, безвольно качающего головой в кресле у камина, навещает дурак Лестрейд. Беседа не клеится. Миссис Хадсон постоянно жестами отзывает Лестрейда и выговаривает ему за дверями за бестактные попытки вести непринужденный разговор. Наконец, инспектор собирается домой и говорит Ватсону, бессмысленно глядящему в огонь: ну что же, выздоравливайте, мистер Холмс! Камин взрывается перед глазами покойного и Холмс расшибается о камни Рейхенбахского водопада.