— Chers Papi et Mamie! Permettez–moi de vous présenter mon ami! — прислушиваясь, медведь опустил короб с пирожками на землю и подумал сесть на пенёк, но сразу после этих слов из избы раздался душераздирающий крик. Медведь вбежал в помещение. Страшное зрелище открылось его глазам. Растерзанные трупы старика и старухи, разбитая утварь, окровавленный пол, изломанные столы и скамьи, тяжёлый угарный воздух. Машенька упала в обморок и медведь на лапах вынес её на улицу. — Кто бы это ни сделал, — с чувством произнёс медведь, когда она очнулась, — клянусь Богом, он ответит за свои злодеяния, даю вам слово джентльмена и христианина! * * * И они побежали лесочком, поскакали по пням и по кочкам. У самой опушки на травке прикорнул заяц. — Заяц, милый заяц, — закричала Машенька, — не пробегал ли кто–нибудь мимо?.. Но заяц смотрел на Машеньку странными глазами и не отвечал. Медведь наклонился к косому и раздвинул его прижатые к груди лапки, и стало видно, что серую заячью тушку по диагонали пересекал глубокий рваный шрам. — Кто это мог сделать? — упавшим голосом спросила Машенька. — В местах, откуда я родом, Мари, сказали бы, что это волк. * * * Медведь подхватил Машу на закорки и мчался во весь опор, принюхиваясь в волчьему следу. Кровавые пятна вели в дремучий лес, в самую чащу. Внезапно медведь остановился. Машенька кубарем слетела на землю. Медведь мгновенно зажал ей рот лапой, а другой указал вперёд. По тропинке, качаясь, шёл волк. Сделав несколько неверных шагов, волк упал. Можно было подумать, что он он смертельно пьян, если бы не едва слышный тихий скулёж. Медведь поднялся на задние лапы и, не таясь, спросил: — Кто это сделал с вами, милейший? Ответьте и вы не останетесь неотмщённым. — Он!.. — прошептал волк и испустил дух. * * * — Мари, идти дальше вместе слишком опасно. Взбирайтесь на дерево и ожидайте меня здесь, — молвил медведь. После недолгих пререканий Машенька послушалась медведя. Томительно тянулись часы. Слушая ветер в ветвях, Машенька переживала ещё раз все ужасы этого дня. Неожиданно она чуть не упала с ветки: страшный рёв прорезал лесную чащу. Не было никаких сомнений, это ревел медведь. Не помня себя, Машенька прыгнула с дерева и помчалась в сторону, откуда доносился постепенно затихающий медвежий вой. * * * Машенька долгие часы сидела над телом медведя в каком–то оцепенении. Ни страха, ни ненависти, никаких желаний, ни малейшего чувства. Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, но бедную девочку это ничуть не напугало. — Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, — сказал месяц человеческим голосом и тогда только она поняла, что перед ней стоит сильно перепачканный в крови Колобок, однако даже это открытие не заставило Машеньку встать. В каком–то оцепенении она наблюдала, как убийца медленно подходил к ней и чуть слышно припевал: — И от зайца ушёл... И от волка ушёл... И от медведя... * * * — Что–то стара я стала, плохо слышу, — раздался скрипучий голос откуда–то сбоку. Машенька оглянулась. Из леса, сильно хромая, притрусила старая, седая и вообще какая–то потёртая лиса. — Я не ищу ссоры, — неожиданно спокойно ответил Колобок, очевидно, не желая связываться с лисой, — иди, рыжая, по своим делам. — А ну–ка сядь–ка ты лучше ко мне на нос, милый, да спой свою песенку — с ненавистью прошептала старуха. Колобок вздохнул и, забыв о девочке, повернулся к лисе. * * * — Славная была охота, Мария Афанасьевна, — улыбнувшись, молвила умирающая лиса рыдающей Машеньке. По всей поляне валялись куски плохо пропечёного теста и кровавые обрывки рыжей шерсти. — Но почему, — сквозь слёзы спрашивала Машенька, — почему в сказке обязательно должны кого–нибудь съесть, убить, посадить на кол или распороть шкуру?.. Почему мы не можем жить в мире и согласии?.. — Ну как почему, Мария Афанасьевна, — лиса положила ослабевшую голову на колени девочке, — потому что кто же будет читать такую сказку. А коли не будут читать, то ведь и писать незачем. Даже Колобок–то, будем честны перед собой, появился на свет только для того, чтобы быть съеденным, ожесточился, конечно, бедолага. А если бы он не появился, то сказки вообще не было бы: ни меня, ни медведя, ни даже вас, Мария Афанасьевна. * * * — Я всё поняла, — сказал Машенька, когда лиса затихла и перестала дышать. — Я знаю, как прекратить это бессмысленное и жестокое повествование. Девочка поднялась и побежала в сторону лесной избушки, в которой они провели с медведем столько счастливых дней. Стараясь не отвлекаться на воспоминания, она вбежала в сени, сняла с крюка моток верёвки и вышла на улицу. Ловко вскарабкавшись на ближайшую сосну, Машенька выбрала сук покрепче, закрепила верёвку, скрутила петлю и нацепила её на шею. — Ну что, конец? — отчаянно крикнула Машенька, смело глядя в лицо автору, и, не дожидаясь ответа, соскользнула с сука вниз и сказке, принесшей в лес столько страданий, и впрямь настал КОНЕЦ.
7Upvotes
thumb_upthumb_downchat_bubble

More from skovoroad

Жили–были старик да старуха, и была у них дочь–потаскуха. Старуха пряла свою пряжу, старик носил на продажу, да и дочь не сидела без дела, торговала тем, чем хотела. * * * Терпел всё это старик, терпел, а вот всё же однажды проснулся, пошёл к царю и говорит: не желаю, дескать, государь, быть больше старым стариком, а мечтаю, говорит, государь, быть юным юнцом, молодым молодцом. Засмеялся государь и издал указ: немедленно, прямо сейчас считать старика юнцом, молодым молодцом. Только успел старик спасибо сказать, пошёл из дворца прочь, как подхватили его под рученьки и забрили в армию. Протопал старик по плацу версту да и отдал Богу душу. * * * Потужила старуха, потужила, а после отправилась во дворец. Приходит к царю и говорит: так мол и так, государь, старик мой в армии служил, за тебя жизнь отдал, повели–ка мне, как вдове героя, выписать евонную пенсию. Пуще прежнего царь засмеялся, но прописал старухе указ: подательнице сего выдать всё, что старику причиталося. Пошла старуха в канцелярию и получила всё, что старику причиталося: за нерадивую службу двести плетей по мясу да костям. С тем и отошла родимая. * * * Долго крепилася их дочь–потаскуха, думу думную думала, да собрала же всё же в хате учредительное собрание. Пришли мужики слушать, дивятся: никогда от той бабы никаких слов кроме оха да смеха не слыхивали. Однако ж дала баба: кому дрын, кому кол; юбку задрала и повела мужиков ко дворцу революцию делать. Идут мужички как завороженные, глаз отвесть не могут. Пришли ко дворцу, смотрят царю в пресветлые его очи, да видят совсем не то что давеча. * * * Царь мужикам командует: ложись! А баба мужикам: становись! Легли мужики, а после встали. Царь мужикам: ату! А баба мужикам: не ту! Пошли мужики с кольём на царя. Царь мужикам: запорю! А баба мужикам: задарю! Помяли мужики государя да и дух из него вон. Тут, конечно, баба мужикам кричит: сымай портки, праздновать будем. Уж они праздновали–праздновали, да так, что баба околела. Совестно мужикам стало, пошли они бабу хоронить. Уж они хоронили–хоронили. * * * И с тех пор в царстве том наступила полная свобода. Пора и нам за дело приниматься.
В неопубликованных записках Борхеса мы находим упоминание о неизданной книге Свифта. Это пятая (хронологически четвёртая, т.е. события происходят после пребывания в Японии, но до посещения страны гуингнгнмов) книга Лэмюэля Гулливера. Она посвящена путешествию Гулливера в Россию; впрочем, слово "Россия" здесь явно используется без связи с исторической Россией, её культурными и даже географическими особенностями; это название всего лишь маркирует умеренно экзотическую страну, удобную для размещения в ней любых выдуманных героев, сюжетов и обстоятельств. Ключевым же обстоятельством этого неизвестного публике путешествия оказывается язык, способ общения условных русских людей Свифта. Отдельные слова "русского" языка имеют множество значений; а точнее, ни одно из них не имеет ни одного. Фразы строятся по естественным правилам настоящего русского языка, сопрягаются подходящие друг другу слова, однако значение, смысл фразы никогда не соответствует содержанию предложения. Содержание же выводится слушателем самостоятельно на основании различных субъективных факторов, чаще всего впечатлений слушателя от личности рассказчика, от взаимоотношений в обществе, от предыстории явлений. Такая многозначность лексикона не объясняется ни казёнными клише пропаганды, ни пышными поэтическим символизмом, ни хитроумным двоемыслием оруэлловского гражданина. На самом деле гулливеровские русские общаются т.н. "посланиями" (в наше время, я думаю, лучше использовать слово "сигналы" — прим. пер.), непосредственное же значение речи игнорируется. Гулливер приводит примеры и описывает несколько комических ситуаций, в которые он попадает, используя свой (чуждый аборигенам) буквальный способ понимания речи. Спустя некоторое время, преодолев инерцию своего устаревшего мышления, он погружается в среду, овладевает новым методом общения; несколько страниц посвящено описанию примечательных особенностей этого метода. "Свобода произнесения и, самое главное, понимания слова" — пишет Гулливер, — "даёт замечательные плоды в культуре и политике русских". Много внимания уделено литературе, а особенно драме, для которой нет иной связи между читателем и писателем, кроме слов, которые, однако же, в предложенных обстоятельствах не имеют не только своего, но и вообще никакого смысла. Приноровившись к местным обычаям и научившись общаться с аборигенами, Гулливер, тем не менее, остаётся совершенно чужд новым реалиям своей жизни. Он помышляет о побеге, однако в момент самого тягостного уныния он обнаруживает нечто неожиданное: местные жители, сначала рассматривавшие его привычки как диковинку, неожиданно оценивают положительные качества стабильного лексикона заезжего иноземца. Возникает общество поклонников устойчивых значений слов. Гулливер становится своего рода знаменитостью, а потом и символом нарастающего недовольства существующим режимом. Возникают беспорядки, а затем и бунты. Правительственные войска противодействуют мятежникам. Восставшие провозглашают Гулливера своим королём. Перед описанием решающей битвы рукопись обрывается. Минувшее догоняет настоящее. Со свойственным ему остроумием Борхес препарирует доставшуюся ему (вне всякого сомнения, сочинённую им же) рукопись. "Очевидно", — пишет Борхес, — "что в развитии книги есть момент, начиная с которого герой вынужден общаться с читателем, уже не отказываясь от сложной методологии общения, свойственной свифтовским русским. Нельзя понимать сюжет этого приключения Лэмюэля Гулливера, используя его дневник, точно так же, как их автору нельзя было понять русских, вдумываясь в смысл их слов". По Борхесу, сам рассказ, сама четвёртая книга Гулливера представляет собой сигнал, зашифрованное послание, кристально ясное для жителей фантастической России. Но Борхес не расшифровывает этот сигнал, т.е. "послание", отправленное обрусевшим Гулливером своим современникам, не нашло получателя даже в лице своего собственного (истинного) автора! Далее Борхес приводит несколько интерпретаций пятой (четвёртой) книги гулливеровского цикла; и даже находит следы неизданного труда Свифта в известных сочинениях Дефо и Распэ; есть ещё несколько оригинальных литературных находок, но сейчас нас интересуют не они, а вывод: убоявшийся развергнувшейся перед ним бездны постмодернизма Свифт отказался от тонкостей изобретённой им игры и вернулся к назидательной сатире, т.е. выгнал Гулливера из России, отправив его в куда более понятную своему просвещённому современнику страну благородных лошадей–философов. Эссе завершается выражением надежды, что когда–нибудь ненастоящая Россия будет заново изобретена воображаемым Свифтом, которого, если повезёт, опишет Борхес; его же, надо полагать, тоже кто–нибудь не преминёт выдумать.
Тезей: Уважаемые афиняне. Как известно, каждый год мы собираем семерых юношей и семерых девушек и отправляем их на Крит. Так вот что я хочу сказать: там на Крите этих молодых людей отправляют в Лабиринт к Минотавру, где оный Минотавр их, грубо говоря, съедает. Мы провели расследование, Лабиринт заснят с дронов, все доказательства вот в этой папочке. Моё предложение: давайте я туда поеду, зайду в этот чёртов Лабиринт и удавлю Минотавра вот этими своими двумя волосатыми голыми руками. Афиняне: Эмм.. Ну... А зачем? Тезей: В каком смысле зачем? Ну дроны, вот это всё. Афины будут свободны! Афиняне: Да Зевс его знает... Ты бы на его месте тоже трескал поди. За обе щёки уписывал. Тезей: Призываю вас распростра... Афиняне (требовательно): Чем, собственно, плохо есть людей? Неловкая пауза. В растерянности Тезей достаёт из кармана мёртвую голову Медузы Горгоны и смотрит на неё. Голова виновато пожимает плечами.

More from skovoroad

Жили–были старик да старуха, и была у них дочь–потаскуха. Старуха пряла свою пряжу, старик носил на продажу, да и дочь не сидела без дела, торговала тем, чем хотела. * * * Терпел всё это старик, терпел, а вот всё же однажды проснулся, пошёл к царю и говорит: не желаю, дескать, государь, быть больше старым стариком, а мечтаю, говорит, государь, быть юным юнцом, молодым молодцом. Засмеялся государь и издал указ: немедленно, прямо сейчас считать старика юнцом, молодым молодцом. Только успел старик спасибо сказать, пошёл из дворца прочь, как подхватили его под рученьки и забрили в армию. Протопал старик по плацу версту да и отдал Богу душу. * * * Потужила старуха, потужила, а после отправилась во дворец. Приходит к царю и говорит: так мол и так, государь, старик мой в армии служил, за тебя жизнь отдал, повели–ка мне, как вдове героя, выписать евонную пенсию. Пуще прежнего царь засмеялся, но прописал старухе указ: подательнице сего выдать всё, что старику причиталося. Пошла старуха в канцелярию и получила всё, что старику причиталося: за нерадивую службу двести плетей по мясу да костям. С тем и отошла родимая. * * * Долго крепилася их дочь–потаскуха, думу думную думала, да собрала же всё же в хате учредительное собрание. Пришли мужики слушать, дивятся: никогда от той бабы никаких слов кроме оха да смеха не слыхивали. Однако ж дала баба: кому дрын, кому кол; юбку задрала и повела мужиков ко дворцу революцию делать. Идут мужички как завороженные, глаз отвесть не могут. Пришли ко дворцу, смотрят царю в пресветлые его очи, да видят совсем не то что давеча. * * * Царь мужикам командует: ложись! А баба мужикам: становись! Легли мужики, а после встали. Царь мужикам: ату! А баба мужикам: не ту! Пошли мужики с кольём на царя. Царь мужикам: запорю! А баба мужикам: задарю! Помяли мужики государя да и дух из него вон. Тут, конечно, баба мужикам кричит: сымай портки, праздновать будем. Уж они праздновали–праздновали, да так, что баба околела. Совестно мужикам стало, пошли они бабу хоронить. Уж они хоронили–хоронили. * * * И с тех пор в царстве том наступила полная свобода. Пора и нам за дело приниматься.
В неопубликованных записках Борхеса мы находим упоминание о неизданной книге Свифта. Это пятая (хронологически четвёртая, т.е. события происходят после пребывания в Японии, но до посещения страны гуингнгнмов) книга Лэмюэля Гулливера. Она посвящена путешествию Гулливера в Россию; впрочем, слово "Россия" здесь явно используется без связи с исторической Россией, её культурными и даже географическими особенностями; это название всего лишь маркирует умеренно экзотическую страну, удобную для размещения в ней любых выдуманных героев, сюжетов и обстоятельств. Ключевым же обстоятельством этого неизвестного публике путешествия оказывается язык, способ общения условных русских людей Свифта. Отдельные слова "русского" языка имеют множество значений; а точнее, ни одно из них не имеет ни одного. Фразы строятся по естественным правилам настоящего русского языка, сопрягаются подходящие друг другу слова, однако значение, смысл фразы никогда не соответствует содержанию предложения. Содержание же выводится слушателем самостоятельно на основании различных субъективных факторов, чаще всего впечатлений слушателя от личности рассказчика, от взаимоотношений в обществе, от предыстории явлений. Такая многозначность лексикона не объясняется ни казёнными клише пропаганды, ни пышными поэтическим символизмом, ни хитроумным двоемыслием оруэлловского гражданина. На самом деле гулливеровские русские общаются т.н. "посланиями" (в наше время, я думаю, лучше использовать слово "сигналы" — прим. пер.), непосредственное же значение речи игнорируется. Гулливер приводит примеры и описывает несколько комических ситуаций, в которые он попадает, используя свой (чуждый аборигенам) буквальный способ понимания речи. Спустя некоторое время, преодолев инерцию своего устаревшего мышления, он погружается в среду, овладевает новым методом общения; несколько страниц посвящено описанию примечательных особенностей этого метода. "Свобода произнесения и, самое главное, понимания слова" — пишет Гулливер, — "даёт замечательные плоды в культуре и политике русских". Много внимания уделено литературе, а особенно драме, для которой нет иной связи между читателем и писателем, кроме слов, которые, однако же, в предложенных обстоятельствах не имеют не только своего, но и вообще никакого смысла. Приноровившись к местным обычаям и научившись общаться с аборигенами, Гулливер, тем не менее, остаётся совершенно чужд новым реалиям своей жизни. Он помышляет о побеге, однако в момент самого тягостного уныния он обнаруживает нечто неожиданное: местные жители, сначала рассматривавшие его привычки как диковинку, неожиданно оценивают положительные качества стабильного лексикона заезжего иноземца. Возникает общество поклонников устойчивых значений слов. Гулливер становится своего рода знаменитостью, а потом и символом нарастающего недовольства существующим режимом. Возникают беспорядки, а затем и бунты. Правительственные войска противодействуют мятежникам. Восставшие провозглашают Гулливера своим королём. Перед описанием решающей битвы рукопись обрывается. Минувшее догоняет настоящее. Со свойственным ему остроумием Борхес препарирует доставшуюся ему (вне всякого сомнения, сочинённую им же) рукопись. "Очевидно", — пишет Борхес, — "что в развитии книги есть момент, начиная с которого герой вынужден общаться с читателем, уже не отказываясь от сложной методологии общения, свойственной свифтовским русским. Нельзя понимать сюжет этого приключения Лэмюэля Гулливера, используя его дневник, точно так же, как их автору нельзя было понять русских, вдумываясь в смысл их слов". По Борхесу, сам рассказ, сама четвёртая книга Гулливера представляет собой сигнал, зашифрованное послание, кристально ясное для жителей фантастической России. Но Борхес не расшифровывает этот сигнал, т.е. "послание", отправленное обрусевшим Гулливером своим современникам, не нашло получателя даже в лице своего собственного (истинного) автора! Далее Борхес приводит несколько интерпретаций пятой (четвёртой) книги гулливеровского цикла; и даже находит следы неизданного труда Свифта в известных сочинениях Дефо и Распэ; есть ещё несколько оригинальных литературных находок, но сейчас нас интересуют не они, а вывод: убоявшийся развергнувшейся перед ним бездны постмодернизма Свифт отказался от тонкостей изобретённой им игры и вернулся к назидательной сатире, т.е. выгнал Гулливера из России, отправив его в куда более понятную своему просвещённому современнику страну благородных лошадей–философов. Эссе завершается выражением надежды, что когда–нибудь ненастоящая Россия будет заново изобретена воображаемым Свифтом, которого, если повезёт, опишет Борхес; его же, надо полагать, тоже кто–нибудь не преминёт выдумать.
Тезей: Уважаемые афиняне. Как известно, каждый год мы собираем семерых юношей и семерых девушек и отправляем их на Крит. Так вот что я хочу сказать: там на Крите этих молодых людей отправляют в Лабиринт к Минотавру, где оный Минотавр их, грубо говоря, съедает. Мы провели расследование, Лабиринт заснят с дронов, все доказательства вот в этой папочке. Моё предложение: давайте я туда поеду, зайду в этот чёртов Лабиринт и удавлю Минотавра вот этими своими двумя волосатыми голыми руками. Афиняне: Эмм.. Ну... А зачем? Тезей: В каком смысле зачем? Ну дроны, вот это всё. Афины будут свободны! Афиняне: Да Зевс его знает... Ты бы на его месте тоже трескал поди. За обе щёки уписывал. Тезей: Призываю вас распростра... Афиняне (требовательно): Чем, собственно, плохо есть людей? Неловкая пауза. В растерянности Тезей достаёт из кармана мёртвую голову Медузы Горгоны и смотрит на неё. Голова виновато пожимает плечами.